На эти вопросы важно ответить откровенно, с предельной честностью, какими бы малоприятными ответы ни были. Ведь прежде чем отвечать на вопрос, “как нам обустроить Казахстан”, надо всерьез разобраться с тем, как именно, в каких условиях, какими средствами мы можем и намерены заниматься обустройством своей страны, что именно нам на этом пути придется преодолевать.

Итак: кто мы? куда идем?

Ответы на эти основополагающие вопросы, на мой взгляд, пока отнюдь не очевидны.

Об этом приходится говорить специально, поскольку ни в одной стране на территории бывшего Союза в настоящее время не тратится столько сил и ресурсов на то, чтобы создать впечатление полной определенности по части государственной идеологии, стратегического видения процессов и перспектив. На фоне наших соседей - постсоветских государств, включая Россию, - Казахстан выглядит просто кузницей особо долгосрочных программ, фабрикой по производству толстых идеологических документов, громких, широко рекламируемых инициатив стратегического характера.

Нигде по соседству не прилагается столько усилий, чтобы создать иллюзию, будто руководство страны, во-первых, имеет четкий и долгосрочный план, знает, что надо делать и куда вести народ, а во-вторых, ведет страну не куда-то в сторону и в туман, а именно тем курсом, который широковещательно продекларирован и предначертан в официальных документах.

Поэтому начинать идеологический разговор “с чистого листа” можно где угодно, но только не у нас.

В модели, которую предлагают “городу и миру” государственная идеология и пропаганда, в первую очередь бросается в глаза один не вполне обычный момент. Это интересное совпадение характеристик существующего положения, с одной стороны, и отдаленных целей нашего общественно-политического развития – с другой. Судя по официальной риторике, выходит, что по степени цивилизованности и уровню демократического развития мы уже есть то, чем нам еще только предстоит стать. Получается, что общественно-политическая система Казахстана как бы пребывает в двух временах сразу: в будущем и в настоящем. По одним версиям мы находимся чуть ли не на начальных этапах долгого и трудного строительства того, чем по другим оценкам той же самой идеологии мы уже давно и безоговорочно являемся.

Именно это противоречие позволяет нашим властям одновременно и изображать из себя политиков современного, цивилизованного уровня – и оправдывать разного рода политические непристойности, порой просто вопиющие.

Кроме того, здесь явно действует двойной стандарт. Для внешнего пользования, для окружающего мира мы обычно представляем себя открытым обществом, уже вполне цивилизованным, свободным и законопослушным государством. Но для внутреннего употребления, то есть для людей, хорошо знакомых с положением в стране, причем не по официальным текстам, а по жизни, у нас заготовлена совершенно другая идеология. Здесь акцент делается на политической и правовой недоразвитости нашего общества и народа, которую предстоит якобы еще десятилетиями преодолевать под водительством нынешнего уже вполне развитого руководства.

Да и внутри страны в зависимости от потребностей политического момента у нас могут почти одновременно утверждаться вещи, несовместимые друг с другом ни логически, ни по жизни. По мере надобности у нас могут не краснея утверждать, что мы уже являемся оплотом демократии и правопорядка в регионе – но при этом тут же, буквально через слово, впадать в пространные рассуждения о том, что путь к демократии долог и труден, что наше общество еще только начинает дозревать до того, чтобы не во вред себе пользоваться гарантиями гражданских свобод и подлинного народовластия.

Казахстан в этом случае сразу же переходит из одного политического “семейства” в другое, меняет своих политических “сродственников”. Придется отвечать на простой, но разоблачительный вопрос: все же кому именно, каким государствам мы, хотя бы приблизительно, соответствуем по уровню своего правового развития, по степени политической цивилизованности?

Пусть это не Европа и не США. Но, похоже, также не Прибалтика, и даже не Россия или Украина. Отличаемся ли мы в этом отношении, например, от Белоруссии, а если да, то в какую сторону? Не пора ли нашему государству поднапрячься и достичь хотя бы тех “высот” демократии и законопорядка, которые освоены в Белоруссии и еще не попраны А.Лукашенко? И как именно мы выглядим на фоне государств Кавказа, наших соседей по Центральной Азии? Как у нас обстоят дела с выборностью и ротацией центральной, верховной власти на фоне, скажем, Армении или Грузии? И как наши политические реалии соотносятся с тем, что имеет место в Узбекистане, Таджикистане или Туркмении? Или нам уже впору выстраивать аналогии своей политической биографии с Ираком, Сирией, Индонезией, Малайзией, Филиппинами?…

Когда нас пытаются убедить в том, что Казахстан не готов к жизни в условиях развитой или хотя бы обычной, более или менее стандартной демократии, обычно употребляют туманное “мы” (“мы не готовы”). И эта риторика далеко не случайна. Чисто психологически создается удобная путаница. Мы – это “все вместе”, своего рода среднее арифметическое нашей совокупной, якобы общей и равномерно распределенной цивилизованности или, наоборот, недоразвитости.

Государственный деятель, употребляющий такого рода обороты, выглядит даже по-своему благородным и великодушным. Он говорит “мы”, только чтобы не сказать людям “вы”, чтобы, предъявляя претензии и раздавая нелестные характеристики, не сказать своему народу “ты” с высоты своей личной цивилизованности.

Эти “вежливые” эвфемизмы, на самом деле, оскорбительны для морально и психически здоровой нации. Если у нас и есть какой-то социально-политический балласт, своей неразвитостью не дающий нынешним властям соблюдать хотя бы стандартные, элементарные политические правила, власть должна прямо и без обиняков указать на эти социальные группы, на эти общественно-политические силы, независимые инициативы и т.п. И сказать это придется не в пустое пространство, но глядя в глаза самим этим людям! А далее пусть уже сами люди решают, кто в действительности, страдая политической отсталостью, тянет наше общество назад: народ – или пытающиеся его воспитывать представители режима.

Отсюда логически вытекает следующий вопрос: если наше общество пока еще неполноценно в плане своего политического и гражданского развития, то кто именно будет все это время его воспитывать, постепенно вводя в мир элементарных правовых норм и цивилизованных политических отношений? Это вопрос, симметричный предыдущему: кто эти люди, которые в своем политическом и нравственном, правовом и гражданском развитии настолько обогнали остальное общество (проще говоря, свой собственный народ), что им якобы выпала историческая миссия учить других? Кто эти люди, которые в долгом ожидании, пока остальные сограждане дорастут до демократии, “вынуждены” якобы вопреки своим принципам и желаниям то и дело отходить от закрепленных законом демократических процедур? И откуда у нас, на территории современного Казахстана вообще взялись эти “политические инопланетяне”, вознамерившиеся насаждать отсталой части человечества цивилизацию более высокого уровня?

Правда, пока все это были рассуждения скорее из области политической, гражданской морали. Иначе говоря, мы обсуждали это как вопросы политической совести, интеллектуальной честности, гражданского мужества представителей власти и даже их обычной человеческой порядочности.

Мы уже привыкли и не видим ничего криминального в том, что и сама власть и идеологическая обслуга режима твердят о необходимости длительного и постепенного приближения нашего общества к подлинно демократическим нормам политического устройства государства и гражданского общежития. Да и само руководство страны постоянно подтверждает свою верность этим теориям, сохраняя и поддерживая откровенно недемократические, противоправные нормы и практики, выдвигая на этом фоне крайне убогие инициативы по “демократизации”, не вызывающие своей практической ничтожностью никаких других чувств, кроме горечи и стыда.

Но неприемлемость данной ситуации состоит даже не в том, что эти установки сомнительны как на настоящий момент, так и в особенности на перспективу.

В злободневных политических пререканиях мы забываем, что у нас уже есть Основной Закон. У нас уже есть Конституция Республики Казахстан. В основу этого документа уже заложены все необходимые базовые нормы, гарантирующие гражданские свободы и реализацию подлинного народовластия.

В нашей Конституции ничего не сказано ни про якобы предстоящий нам долгий и трудный путь к нормальной демократии (то есть, к соблюдению тех самых норм, которые как раз в основу Конституции и заложены).

В нашей Конституции мы не найдем никаких слов про “особый путь”, которым якобы предстоит следовать Казахстану к цивилизованному обществу.

В Конституции ничего не сказано о том, что она дозволяет выпускать антидемократические законы “второго уровня” и подзаконные акты, противоречащие базовым нормам Конституции на том основании, что мы до настоящей демократии еще не дошли, да и идем к ней каким-то “особым” путем.

В самом деле, можно ли представить себе, чтобы представители государственной и окологосударственной идеологии распространялись о том, что Уголовный кодекс в силу определенных обстоятельств все же можно нарушать? Что его можно нарушать, например, на том основании, что мы, во-первых, пока еще не дозрели до нормального законопослушания, а во-вторых, и впредь намерены быть законопослушными не как все остальные, а на свой особый, скажем, “евразийский” манер? Можно ли представить себе, чтобы власть во всеуслышание объявила о том, что впредь до окончания строительства в Казахстане правового общества, она ставит себя над законом, не обязуется соблюдать принцип независимости судов и т.д. и т.п.?

Из всего этого следует простая альтернатива. Либо надо переписывать Конституцию и принимать такую ее редакцию, которая не только закрепляла бы переходный и особенный характер нашего общества, но и разъясняла бы, в чем именно эта специфика должна выражаться, в каких ограничениях и модицификациях обычной демократии реализовываться. Либо надо уже сейчас строго выполнять существующий Основной Закон, а не устраивать идеологические и пропагандистские шоу с убогой и по сути своей фиктивной “демократизацией” государства, которое по Конституции уже является демократическим.

Причем я в данном случае вовсе не намерен особо навязывать тот и иной выбор, хотя и имею на этот счет собственную вполне ясную позицию. Чисто теоретически я вовсе не исключаю, что возможен и первый вариант из этой альтернативы, а именно конституционное закрепление не демократических в обычном смысле этого слова, а каких-то других норм и принципов, возможно даже диктаторских и династических.

Говорю это не из общих соображений морального свойства, а исходя из оценок уже существующей реальности.

Еще до выборов, в ходе предвыборной кампании, казахстанские власти получили от мирового сообщества в лице представляющих его международных и правозащитных организаций серию грозных предупреждений почти ультимативного характера. Требования были предельно конкретными, и наши власти клятвенно обещали эти требования выполнить.

Думаю (а точнее, знаю), что дальнейшую предельно резкую реакцию Запада на президентские выборы в Казахстане предопределили даже не столько сами нарушения демократических процедур и элементарных политических правил (таковых нарушений в центрально-азиатском регионе предостаточно и без нас). Особую роль сыграло вызывающее политическое двуличие нашего руководства, а именно невыполнение заверений и гарантий, которые давались Западу казахстанскими властями, как формально, так и в ходе рабочих контактов.

Цивилизованное сообщество плохо относится к недемократическим режимам. Но, как выяснилось, оно вообще не выносит попыток продать в демократической упаковке режимы и процедуры, весьма далекие от подлинно демократических принципов. Иными словами, главное возмущение было вызвано не качеством товара, а попыткой обмана, “недобросовестной рекламой”. В результате Казахстан стал в регионе одним из “лидеров” в черном списке режимов, подвергающихся обструкции. Явно неординарными, чрезвычайными событиями оказались предварительные заключения ОБСЕ и итоговый доклад этой организации, заявления Госдепартамента и слушания в Конгрессе США, документы, подготовленные правозащитными организациями.

При этом надо учитывать, что дело не ограничивается моральным и правовым осуждением. Потеря репутации в мире влечет за собой для Казахстана очень серьезные организационные – внешнеполитические и даже экономические последствия.

Кроме того, это уже имеет немалый, а со временем будет иметь еще больший внутриполитический эффект. Дело в том, что рейтинг президента, судя по углубленным социологическим исследованиям и данным экспертных опросов, в значительной степени держался на том, что он успешно представлял “лицо страны” в мире, что он был уважаем за рубежом, что он почти на равных встречался с лидерами ведущих государств. Это понятно для страны, недавно обретшей суверенитет и собственную государственность. Должен признаться, что и для меня авторитет президента во многом определялся именно этими его заслугами, а не деловыми качествами и организационными способностями.

Можно предположить, что остаточный уровень симпатий к президенту пока не обрушился только потому, что претензии международного сообщества к Казахстану тщательно скрываются от населения, а подконтрольные властям, то есть практически все СМИ продолжают с еще большей энергией раскручивать тему международного признания страны и ее лидера.

Однако этот всеохватный “политический дефолт” нынешней власти нельзя скрывать до бесконечности. Информация просачивается даже через самые строгие информационные кордоны и в конце концов становится общим достоянием. А в результате эффект негативного воздействия оказывается двойным. Мало того, что наше государство теряет репутацию. Оказывается, что наши власти даже в этих условиях продолжают изображать перед народом мировое признание, рассказывать о том, как их уважает и ценит мировое сообщество. И все это на фоне, как я уже выразился выше, полного “политического дефолта”!

То, о чем я здесь говорю, на языке политической теории называется “утратой идентичности”. Выясняется, что мы на самом деле вовсе не есть то, чем себя считаем сами и представляем другим. Более того, оказывается, что это раздвоение личности для нынешнего режима является базовым и запланированным, что оно, собственно, и является его настоящей сутью.

Итак, куда мы движемся: к демократии и гражданскому обществу, к подлинному народовластию и социальному прогрессу – или же в прямо противоположную сторону?

Обсуждая конкретные моменты, конкретные действия властей, порой не всегда удается установить истину в этом вопросе: все топится в спорах о деталях, о нюансах интерпретаций. Если рассматривать каждые десять сантиметров дороги в отдельности, трудно определить, куда она на самом деле ведет: вверх или вниз.

Но если взять более значительный отрезок, все сразу становится очевидным.

Чтобы не возникало никаких сомнений в том, в каком направлении на самом деле движется Казахстан, достаточно взять отрезок нашего социально-политического развития длиной, скажем, примерно в год-полтора.

Если у кого-то еще остались вопросы по поводу вектора нашего развития, давайте вспомним, какими были наше общество и государство примерно за год до президентских выборов. Чем мы были еще совсем недавно, то есть до того момента, когда власть поняла, что ситуация неуклонно ухудшается и президентские выборы в 2000 не сулят нынешнему президенту ничего хорошего?

Попробую описать это на основе своего личного политического опыта.

Еще полтора года назад у нас в Казахстане были независимые газеты и даже телеканалы, не являющиеся полностью подконтрольными власти. У меня не было проблем в общении с ними, а у них, в свою очередь, не возникало проблем вследствие общения со мной.

У нас были явные признаки оживления общественной жизни и “самодеятельной” публичной политики, не вызывавшие скоропалительной ответной реакции властей.

В то время я начинал работать над книгой “Казахстан: право выбора”. И тогда мне даже в голову не могло прийти, что у нас могут быть проблемы с изданием неподцензурной книги, что будут арестовывать тиражи, запрещать выпуск на казахском языке, обрушиваться на периодические издания, напечатавшие фрагменты этой книги.

Я как самостоятельный, независимый политик мог свободно перемещаться по стране, без помех въезжать и выезжать из нее, свободно встречаться с простыми людьми, с руководством всех уровней и регионов. Люди, принимавшие меня как дорогого гостя, еще не знали, что они уже попадают в черные списки, что их будут основательно прорабатывать, в том числе и с участием “правоохранительных органов”.

За мной не следовали открыто и повсеместно “хвосты”, представители спецслужб. Оглядываясь назад, я видел обычные автомашины, а не уже примелькавшиеся сдвоенные кортежи с хорошо знакомыми номерами и физиономиями. Я слышал голоса нормальных людей, а не переговоры по рациям на специфическом сленге особистов, повсюду за мной следовавших.

Когда я заказывал разработку проектов изменений в Конституции и выборном законодательстве, я искренне верил, что они будут рассмотрены в нормальном рабочем режиме, что от них не будут шарахаться, как черт от ладана, даже не заглядывая в содержание. Когда я передавал со своим помощником эти законопроекты в официальные инстанции Казахстана, я и представить себе не мог, что его при этом арестуют, как будто он вез не обычный интеллектуальный продукт, совершенно лояльный по отношению к Конституции и государству, а подрывную литературу или пакеты с героином.

Когда моим соратникам пришла идея создания движения “За честные выборы”, они даже не представляли себе, что эта простая и светлая идея может вызвать у властей истерическую реакцию, что на наши собрания представители спецслужб будут ходить, как в логово врага. Кто мог тогда подумать, что обычная подготовка регистрации движения послужит поводом для осуждения целого ряда политических деятелей по статье “за участие в деятельности незарегистрированной организации”?

У нас уже тогда были случаи силового давления на оппозицию, на тех, кто кажется властям опасным. Достаточно вспомнить эпизоды расправ, например, с лидерами движений казахстанского казачества. Но кто мог тогда представить себе, что уже в ближайшее время это примет массовые масштабы и будет происходить не где-то на периферии, а в самом эпицентре нашей политической жизни?

Можно ли было представить себе, что наши спецслужбы и информационные органы будут официально распространять заведомо ложную информацию о политических оппонентах нынешнего президента?

Еще полтора года назад разве кто-то мог поверить, что у нас будут поджигать оппозиционные газеты, громить типографии и бумажные склады, устраивать погромы силами КНБ, бесконечные атаки налоговой полиции?

Еще совсем недавно можно ли было представить себе, что у нас по указке властей будут увольнять с работы и даже избивать людей только за то, что они сотрудничают с политическим оппонентом? Что избиениям такого рода будут подвергаться даже женщины?

Наконец, можно ли было еще полтора года назад представить себе, что Казахстан в глазах мирового сообщества окажется уже не лидером цивилизации в регионе, а одним из наиболее одиозных членов “черного списка” нарушителей прав человека и элементарных политических приличий?

У нас были более или менее ясные перспективы. Мы все предполагали, что впереди у нас, а именно в 2000 году, наконец-то состоятся нормальные выборы президента. Мы предполагали, что мы, наконец, получим верховную власть, которая будет в полном смысле слова легитимной, а не установленной в результате двусмысленных процедур, сводящихся к безальтернативному голосованию. Мы надеялись, что к тому времени будет нормализована политическая жизнь и принято если не идеальное, то хотя бы пристойной выборное законодательство, лишенное наиболее одиозных, позорных позиций.

Нас лишили этой перспективы. У нас попытались отобрать надежду.

И если честно, многих этой надежды уже лишили.

После всего этого могут ли оставаться вопросы, куда мы движемся, в какую сторону эволюционируем?

А теперь посмотрим с этой точки зрения на рассуждения о том, наш народ еще не созрел для подлинной демократии, что наше общество к этому еще не готово.

Значит, это общество и народ политически деградируют, становятся все менее и менее готовыми к демократии?

Или все же этот процесс политической деградации относится не к народу, а к власти, не обществу, а к режиму?

Все это вопросы сугубо риторические. Ответы на них очевидны.

В результате всех этих процессов мы в Казахстане получили полный “политический дефолт”.

Мы фактически отказались выполнять принятые на себя обязательства.

Мы отказались выполнять обязательства, принятые нашим государством и в Конституции Республики Казахстан и на международном уровне.

Мы отказались выполнять обязательства, принятые государством и перед своим народом и перед мировым сообществом.

Мы окончательно потеряли кредит политического доверия в цивилизованном мире. А в таких случаях исключается и экономическое доверие, доверие в деловом сотрудничестве. За политическим дефолтом, дефолт экономический следует неотвратимо. Это лишь вопрос времени. Экономика Казахстана так устроена и так включена в мировую экономическую систему, что политические потери неотвратимо влекут за собой и потери финансово-экономические.

За все это уже сейчас начинают расплачиваться наши деловые круги.

Но самое главное, что уже сейчас за это расплачивается народ Казахстана, простые люди.

А за этим неотвратимо следует другая, обратная волна. Мы получаем внутренний политический дефолт. Власть не выполняет своих обязательств перед народом и в результате полностью утрачивает кредит политического доверия своего населения. И это тоже лишь вопрос времени.

Самое опасное в любого рода дефолте то, что его последствия имеют очень долгосрочный характер. Нельзя сегодня объявить дефолт, а завтра вновь, как ни в чем не бывало, войти в порядочное сообщество.

Единожды провалив обязательства, кредит элементарного доверия восстанавливают десятилетиями. И делают это уже совершенно другие люди, чем те, по чьей вине состоялся дефолт.

То же происходит и в политике. Наша политическая и экономическая репутация в мире уже не может быть восстановлена без изменений принципиального характера, как на организационном, так и на личностном уровне.