Сейчас для меня это уже не философическое откровение, а реальность, связанная с многими наиболее негативными и болезненными сторонами развития моей страны.

Нельзя построить передовую и развитую экономику при архаической политической и государственной системе. Не может быть свободной и динамичной экономической жизни, если политическая жизнь имеет застойный характер, а тем более если страна в политическом отношении откатывается назад.

Современный и по-настоящему эффективный рынок немыслим без демократии во всех ее проявлениях, в частности и в том, что касается права на свободомыслие и на свободное выражение каждым своего мнения, каким бы критическим по отношению к власти и социально-политической действительности оно ни было.

Значит, если сознание общества и его гражданская, публичная жизнь не имеют перспективы, перспективы не имеет и вся страна.

Для нынешнего Казахстана это отнюдь не общие рассуждения. Выше я уже говорил о противоречивости тенденций в развитии Казахстана за последние годы и о вопиющих усиливающихся разрывах. Все это в полной мере, а возможно, и в первую очередь, относится к духовной и общественной жизни страны.

Казалось бы, мы избавились от идеологического диктата. Были демонтированы структуры открытого идеологического контроля и прямой политической цензуры. Мы получили доступ к ранее закрытым пластам мировой мысли и культуры. На правовом уровне исчезли официальные механизмы, ограничивавшие свободу духовного и политического самовыражения граждан.

Но можем ли мы сказать, что теперь в духовной и общественно-политической сфере у нас нет никаких препятствий для выражения мнений? Можно ли сказать, что картина жизни и отношение к ней, скажем, представленные в СМИ, соответствуют тому, что думает и чувствует подавляющее большинство граждан Казахстана?

Можно ли утверждать, что общественное мнение изучается и учитывается? Вряд ли.

А можно ли признать сознание нашего общества безупречно здоровым? Можем ли мы то, что происходит сейчас в нашей науке и культуре, в образовании и информационной сфере, назвать если не расцветом, то хотя бы движением в положительную сторону?

Можем ли мы утверждать, что все это нас хотя бы в какой-то мере устраивает, не вызывает неприятия, желания многое решительно изменить?

Попробую ответить на эти вопросы честно, не кривя душой, так, чтобы никто не смог сейчас, а тем более потом упрекнуть меня в лицемерии. Попробую ответить на эти вопросы, как бы глядя в глаза нашим детям, которым гораздо менее, чем нам, свойственна привычка к официальной лжи и глупости, которым страна завтра достанется не такой, какой ее обычно отражает официальное зеркало, а такой, какая она есть на самом деле.

Начнем с, казалось бы, наиболее спокойной и бесстрастной сферы духовной жизни общества - с положения дел в науке. Несмотря на то что я как государственный служащий высокого ранга располагал обширной информацией, моя оценка, конечно, будет субъективной. Но можно снизить негативный эффект такой субъективности. С этой целью не нужно концентрироваться только на оценке. Главное так наладить интеллектуальную жизнь, чтобы механизм оценки достижений и неудач работал в “автоматическом” режиме и не был связан с текущими, непосредственными интересами власти и политики. Как это делать, известно. Нужен интенсивный и свободный интеллектуальный обмен с мировым научным сообществом.

Пока мы варимся в собственной “кастрюле”, мы можем убеждать себя в реальности каких угодно достижений, изображать все что угодно, вплоть до небывалого подъема. Но такой путь для науки заведомо тупиковый. Это все равно, как если бы диссертант сам писал работу, сам выступал в роли ее рецензентов, сам выполнял функции ученого совета, а потом сам присуждал себе всевозможные премии. Цена такому признанию известна.

Многие шедевры нашего интеллектуального официоза и псевдонаучного славословия в адрес власти имеют смысл только для внутреннего пользования; они возможны лишь в условиях практически свернутого интеллектуального обмена с внешним научным сообществом.

Давайте честно признаемся себе: какие уничижительные, разгромные оценки получили бы многие наши придворные концепции и теории, если бы их представили для свободной дискуссии на какой-нибудь международной конференции! Особенно досталось бы нам от собратьев по бывшему Союзу, очень хорошо знающих на собственном опыте, кем и как прикармливается, кем и как делается официальная “общественная наука”.

Об этом надо помнить, поскольку наша интеллектуальная изоляция продлится недолго. Ее сломают если даже не сама научная жизнь, то политика и экономика, потребность в нормальном информационном обмене, предстоящие реинтеграционные сдвиги на территории бывшего СССР, восстановление утраченного единого информационно-интеллектуального пространства.

Подлинная наука всегда интернациональна. Это не исключает того, что у национальных научных школ могут быть свои особенности, своя самобытность. Наоборот, современное знание в рамках своего рода “интеллектуальной экологии” очень внимательно, даже трепетно относится к сохранению этого многообразия.

Стране нужны внешние научные связи, включенность в мировой научный процесс. Но есть, как минимум, две особенности, характеризующие нашу ситуацию.

Первая заключается в том, что, глобальный интернационализм науки не исключает существования между отдельными научными школами в силу тех или иных причин особо тесных связей. Это и традиционная координация исследований, и устоявшиеся формы научной работы, и общий научный язык, и налаженные контакты - как между институтами, так и между отдельными учеными.

Если угодно, и в научной жизни мы стоим перед своеобразными рода геостратегическим выбором. Конечно, можно и нужно прорываться в мировое научное сообщество, ориентируясь по отраслям на самые разные, в особенности передовые, научные школы. Но нельзя забывать и о своем недавнем прошлом, о тех связях и приоритетах, которые сложились за десятилетия развития научного комплекса СССР. А в принципе - и за гораздо более долгий срок. С этой точки зрения преимущественная ориентация нашей науки на связи с Россией и с другими бывшими республиками Союза представляется неоспоримой.

Такой подход не равносилен ограничению, а тем более замыканию в узком круге научных связей. Напротив, это означает восстановление привычного научного горизонта и прокладывает наиболее естественный путь в мировое сообщество. Без этого нельзя в полной мере задействовать тот интеллектуальный потенциал, который удалось создать в предшествовавшие десятилетия. Без этого мы не сохраним и преемственности собственной научной школы. Мы можем и должны выпустить новое поколение наших ученых в мир большой науки. Без учета и сохранения уже сложившихся “геонаучных” ориентиров наша наука не только не сможет решить проблему “отцов и детей”, но и чрезвычайно ее усугубит. Научное сообщество - это живой организм. Революции в науке продуктивны прежде всего в плане содержания. Но революции в научном сообществе, так же как и в большом социуме, отнюдь не всегда бывают полезными. Это может быть еще менее продуктивно, чем попытки резкой геостратегической переориентации экономики.

Другая сторона дела связана с тем, что сейчас принципиально изменилась сама инфраструктура научных связей и контактов - как реальных, так и потенциально возможных. Раньше все происходило на сугубо государственном уровне. Государство определяло единую систему институтов, разработок, образовательной подготовки, квалификации и другого, вплоть до единой системы материального обеспечения науки. Теперь наука начинает входить в систему рынка. Она вынуждена приспосабливаться к новым условиям: только на госзаказе и бюджетном финансировании она выжить не в состоянии. Наука все более “эмансипируется”, появляются независимые научно-исследовательские структуры, налаживаются неформальные, негосударственные контакты. Возникает возможность финансирования науки из множества частных, национальных и международных фондов, из других источников благотворительности.

Даже в самые тяжелые времена наука неизменно была средоточием независимости и свободомыслия - или она вырождалась в имитацию познания, в околонаучное начетничество. Даже тоталитарные режимы вынуждены были терпеть академическое свободомыслие. Теперь мы просто обязаны выйти на принципиально новые уровни развития внутринаучной демократии. Это прежде всего означает, что и в сфере научной деятельности должны набирать силу разного рода неформальные, частные, в полном смысле слова гражданские инициативы.

Теперь попробуем связать все сказанное выше с задачами реинтеграции научного сообщества, воссоздания единого интеллектуального пространства на территории бывшего Союза. Не будем гадать, почему эта реинтеграция, так жизненно всем необходимая, буксует на государственном уровне. Достаточно того, что здесь слишком очевидны и чиновно-политические интересы, и даже банальный дефицит государственных средств.

Важнее, полагаю, подумать о том, что здесь можно было бы сделать на негосударственном уровне, в рамках разного рода общественных инициатив, не противопоставляя их межгосударственным научным связям и контактам, а дополняя и развивая.

Отрыв “большой науки” от практики в советское время привел к тому, что перед учеными в конце концов был поставлен неприятный, но справедливый вопрос: “Если вы такие умные, то почему наша страна такая бедная?”. Я вспомнил об этом прежде всего потому, что необходимо немедленно приступить к разработке стратегии развития нашей науки, максимально очистив её от политических наслоений и экономических идей-однодневок.

Впервые за много лет нам предоставляется уникальная возможность - создать такую науку, которая бы, с одной стороны, отвечала насущным задачам социально-экономического развития Казахстана, с другой - способствовала интеграции нашей страны в мировое научное сообщество, в котором мы могли бы выступать как равноправные партнеры. Поэтому нам в первую очередь необходимы экономически обоснованные, учитывающие весь объем затрат и реальную отдачу, прогнозы развития приоритетных научных направлений.

Спора нет - в условиях нехватки финансирования приходится быть крайне бережливыми, но эта бережливость должна быть разумной. Иными словами, надо отчетливо представлять, на чем можно сэкономить, а на чем экономия может привести к невосполнимым потерям.

Ученый, вне зависимости от того, где он работает, должен, как я себе представляю, заниматься исследовательской деятельностью на контрактной основе. Государство, коль скоро оно заинтересовано в результатах научно исследовательской деятельности, должно гарантировать своевременное получение ассигнований на эту работу в необходимом объеме. Иначе научная работа превратится в пустую формальность.

Немаловажный вопрос - кто и как руководит нашей наукой? Авторитаризм в науке при всех условиях очень опасен. Сейчас наконец наступает время, когда становится важным не то, с кем из властей предержащих в хороших отношениях тот или иной ученый, а его реальный вклад в науку, который не в силах заменить ни титулы, ни звания.

Набрасывая план этой книги, я без колебаний поместил раздел, посвященный общественной жизни и публичной политике, именно в главу, в которой рассматриваются проблемы науки и культуры, образования и информации, говоря обобщенно, вопросы духовного и интеллектуального развития общества. В этом есть своя логика. Мне показалось важным рассмотреть сферу публичной политики не столько как часть политической и государственной системы, как один из механизмов обеспечения демократии, сколько как органичную потребность общества.

Если иметь в виду даже чисто внешнюю сторону дела, то и здесь мы натыкаемся на противоречивые тенденции и уже сейчас обозначившиеся разрывы.

Это принципиально важно, поскольку само законодательство не просто пришло к нам сверху, а было принято легитимными органами власти, с соблюдением каких-никаких, но до известной степени демократических процедур.

Значит, можно надеяться, что если в общественно-политической жизни и в ее законодательном обеспечении нас что-то не устраивает, то ситуация не безнадежна и может быть изменена в результате народного волеизъявления. Все определяет политическая, гражданская воля народа, если таковая есть.

Впечатление такое, что в самом начале реформ и строительства новой казахстанской государственности нам досталась “демократия на вырост”. Мы не использовали для укрепления и реализации суверенного народовластия даже тех правовых возможностей, которые первоначально имелись. Боюсь, что именно наша неготовность к демократии, нетребовательность, безразличие, пренебрежение демократическим правом привели к сегодняшней ситуации, когда все более очевидной становится несоответствие политических и законодательных реалий запросам стремительно созревающего, взрослеющего в гражданском отношении населения.

Это достаточно хорошо видно на примере функционирования казахстанских СМИ, прежде всего телевидения и официальной прессы.

Еще несколько лет назад трудно было даже представить себе, что в Казахстане будут возможны негосударственные телеканалы и независимые периодические издания. А сейчас они есть, хотя не в таком большом количестве, как хотелось бы и как это могло быть. В Казахстане явно не хватает негосударственных, независимых средств массовой информации - газет, теле- и радиоканалов. Такое положение недостойно уважающего себя общества, нации, считающей себя современной и цивилизованной.

Но дело не только в числе тех или иных изданий, а в том, узнают ли люди себя и свою жизнь в описаниях журналистов, в том как оценивают положение в стране и тенденции ее развития СМИ, и как оценивают то же простые люди, испытывающие на себе все тяжести реформ.

Заглядывая в наши газеты, глядя на экран телевизора, я нередко испытываю неприятное ощущения возврата в прошлое. Опять дежурные восторги по поводу очередных “великих проектов” (вроде поворота северных рек во времена СССР). Опять партийный агитпроп, перечить которому могли только агитпропы следующих правителей, с завидным постоянством разоблачавших своих предшественников.

Это может показаться второстепенным: так ли уж важен для реальной жизни призрачный мир официальных оценок и пропагандистских кампаний. На самом деле – крайне важен. Власть, неподконтрольная обществу, предоставленная сама себе, везде и всегда катастрофически портится, начинает нарушать законы, увязать в коррупции, незаконно присваивать собственность. Прискорбно, когда власть не замечает тупика, в который попадает, препятствуя контролю своих действий. Чем более власть отдаляется от общественного контроля, тем более она портится. Чем более портится, тем больше боится не только контроля, но высмеивания и позора, тем больше опасается разоблачений в случае потери власти. Значит, все больше боится потерять власть, а потому все туже закручивает гайки. Этот порочный круг история всегда разрывала и всегда одинаковым способом, трагическим для такой власти.

Вывод прост – свободные СМИ нужны не только обществу, но и самой власти.

В старые советские времена все было просто и понятно: средства массовой информации выдерживали один тон, а общественное мнение жило своей жизнью, проявлявшейся в кухонных разговорах, слухах, анекдотах и т.п. И ни у кого не возникало сомнений, где тут декоративный фасад, а где - реальные настроения общества.

Сейчас ситуация изменилась. В России, к примеру, средства массовой информации держат такую планку критичности и недовольства, до которой вряд ли даже дотягивают настроения масс. Во всяком случае, если судить по тональности СМИ, результаты всех прошедших выборов в России должны были бы быть просто катастрофическими для существующей власти, чего пока не наблюдается, при всей жесткости массовых оценок действий власти. Телевидение и пресса в России как бы берут реванш за свое прошлое униженное молчание и проявляют гораздо больше политической озабоченности, нежели основная масса населения.

У нас же пока ситуация в этом отношении едва ли не противоположная. Последнее время, общаясь с самыми разными людьми по всей стране, я понял, что у казахстанских СМИ еще есть более чем значительные резервы для того, чтобы соответствовать обыденным настроениям граждан. При всей относительной раскованности телевидения и прессы, особенно в негосударственной их части, им все еще рано претендовать на положение эпицентра откровенности или даже простого транслятора умонастроений общества.

Однако дело не только в СИМ, но и в самом обществе. Пока оно само не начнет достаточно откровенно высказываться через те информационные каналы, которые не утратили полностью своей свободы и независимости, власть будет изображать свою полную непричастность к какому-либо информационному давлению. Зачем затыкать рот людям, которые и так молчат?

Но как только общество через СМИ начинает откровенно и без оглядки на власть транслировать свои настроения и оценки, власти приходится или терпеть эти губительные для нее начинания, или идти на противозаконные, антиконституционные запреты, неизбежно раскрывая при этом свое подлинное лицо.

Даже самая недалекая и слабая власть должна оценивать свои перспективы, никогда не забывая об инстинкте самосохранения. Глупо “лезть в бутылку” жесткого авторитаризма, если не хватает потенциала на полноценную диктатуру. Разумнее идти на компромисс с обществом, с другими политическими силами. А это и есть если не сама демократия, то во всяком случае путь к ней.